POLIT.KG
Информационно-аналитический портал
  часы   Среда, 25 апреля 2018
RSS

О ситуации в Кыргызстане



Погода в Кыргызстане

Курс валют

День Победы

Error 404.
Ошибка данной страницы не существует!


Вернуться на главную страницу

Для поиска нужной информации Вы также можете воспользоваться поиском:

22.04.2016 19:05 - Polit.kg
День Победы

(Посвящается моему деду Сосипатру Ивановичу Гладилову)

Зимой дедушка никуда не выезжал, и его коляска несколько месяцев пылилась под низеньким навесом около беседки. Первый свой выезд дед делал обычно на 9 мая – День Победы. Я выкатывал коляску из-под навеса и первым делом накачивал колеса, потом смазывал подшипники колесных втулок, рулевого управления и рычаги, и лишь после этого начинал ее мыть. Мокрые крылья коляски на солнце блестели черным глянцем, но, высыхая, снова становились матовыми.

День был по-весеннему чист и светел. В саду пел дрозд. Дед всегда с нетерпением ждал весну с тем, чтобы перебраться из своей маленькой зимней комнатки на светлую и просторную веранду. Но летом на веранде становилось очень жарко, и дед переезжал жить в беседку, со всех сторон обвитую виноградом.

С самого утра откуда-то издалека доносилась музыка – где-то играл духовой оркестр. Вот по улице с красным флагом и в красных галстуках прошла стайка пионеров о чем-то громко споривших, размахивая букетами сирени. Дед любил сирень. Бабушка  ставила на столик у его кровати в старой стеклянной вазе большой букет сирени, аромат которой заполнял весь дом, вытесняя запах ванили свежеиспеченной сдобы. Какой праздник без пирогов и плюшек? 

Пока я мыл коляску, дед тщательно брился. Потом бабушка помогала ему одеваться. Он любил все белое: белая рубашка, белый китель, белая шляпа. Черными были только брюки, которые  дед терпеть не мог, потому как на них уходило больше всего  времени и сил:

- Наверное, мне в этих штанах и в гроб ложиться, черт бы их побрал!  

Но труднее всего было дотащить деда от кровати до двери и усадить в коляску. Он осторожно сползал с кровати на свою старую шинель, я тянул шинель за воротник, дед одной рукой держался за бабушкину шею, другой поддерживал свои безжизненные ноги. Ноги очень мешали, расползались в разные стороны, гулко, словно деревянные стучали по полу. Дед кричал:

- Да осторожнее ноги! Тише вы…

Забраться на коляску ему тоже было нелегко: то мешали рычаги, то вдруг слетало сиденье. Но главная причина заключалась в том, что с каждым годом все меньше было сил в руках. Дед тщательно устраивается на  кресле, подкладывая специальные подушки под спину, ноги. Бабушка просит только об одном: чтобы не поздно возвращался. Раньше дед ездил по городу один, но последние годы ему становится все труднее передвигаться на большие расстояния и я сопровождал его, толкая коляску сзади. Маршрут быть не сложен: мы ехали зачем-то на базар, где дед любил поговорить с такими же, как он стариками, покупал семечки для дворового пса Бобика, а мне всякие леденцы на палочке, большие конфеты. На обратном пути заезжали к родственникам. Этот путь был самым трудным: грязи в проулках уже не было, но камни и засохшие комья глины так трясли коляску, что временами дед не выдерживал и останавливался передохнуть.  

Деду были везде рады и считали нужным угостить его. К столу он подъехать не мог, но хозяева непременно тащили столик к нему, располагались, как правило, в тенечке. Дед ел очень мало, но выпить любил. И пил он мало, да еще разбавляя водку водой. Такое застолье тянулось порой очень долго. Мне становилось скучно, и я напоминал деду, что нам нужно еще побывать у Дубининых, Фокиных…

Последний визит мы делали к Фокину Николаю Васильевичу. Здесь для деда широко распахивали ворота, и он мог  на своей коляске подъехать к самому столу, за которым обычно уже сидели несколько человек. Когда-то под этим навесом у Николая Васильевича стоял старенький «Москвич», а теперь здесь была беседка, летом наглухо зараставшая виноградом. Но виноград еще только выбросил почки и совсем не защищал гостей от яркого заката. Гости задвигали стульями, освобождая место для деда. Сначала, как водится,  все поздравляли друг друга с праздником, но тут же продолжали прерванный разговор. Мне казалось, что все, что говорилось за столом, я уже много раз слышал. Это был ритуал стариков, которым просто нужно было излить душу. Понять содержание разговора было сложно, потому что в нем самым невообразимым образом переплетались воспоминания о далеком прошлом, и о не очень далеком, и даже о том, что произошло сегодня. Только что Николай Васильевич вспоминал свои военные годы и тут же переключился на события нынешнего утра:

- А ко мне сегодня пионеры заходили, с праздником поздравили. Стихи хорошие прочитали. К тебе, Иваныч, тоже приходили?

- Нет, ко мне не заходили, - просто  ответил дед.

- Сосипатр Иванович, ты угощайся. Попробуй пирог, что Шура испекла. Ты пироги любишь, - перевел разговор брат Николая Васильевича Михаил. – Помнишь, какие пироги наша матушка пекла! Царство ей небесное…

Все помнили мать Фикиных – Наталью Петровну. Говорили, что после войны она была как бы главой всего нашего уральского рода-племени, каждое воскресенье она собирала в своем небольшом домике родных и близких, готовила обед. Дом был небольшой, всего-то пара комнат и кухня, но в нем всем хватало места, и за столом никто не был лишним. После того, как Наталья Петровна ушла в мир иной, что произошло в святую пасху, роль хранительницы родового очага как-то незаметно перешла к моей бабушке Агрипине Петровне, ее все звали просто тетя Груша. Бабушка также каждую неделю устраивала приемы, собирала всех родных, готовила пироги и свой традиционный куриный суп-лапшу. Для этого супа она на базаре долго выбирала самого жирного петуха, которого варила в большой алюминиевой кастрюле. Лапшу для супа делала всегда сама, очень тонко раскатывая тесто. Суп получался очень красивым и вкусным.

На День Победы старики обычно сидели одни. Жена Николая Васильевича, всегда молчаливая, маленькая и худенькая Шура, никогда не ворчала, никого не осуждала, только меняла тарелки, да приносила к столу сдобу, весенние салаты, чай. В центре стола большая темно-синяя пепельница быстро наполнялась окурками. Мне быстро надоедало слушать разговоры, и я шел в сад, где мог свободно поиграть с охотничьими собаками Фокина: у него была целая псарня, которая свободно разгуливала по двору, назойливо кружила возле стола. Но мне больше всех нравился веселый добрый русский спаниель по кличке Джек, который любил таскать в зубах брошенные палки, но нередко уносил чьи-нибудь туфли в глубь сада. 

День быстро клонился к закату. Изрядно выпившие фронтовики постепенно расходились по домам. Мне казалось, что они готовы вечно сидеть за этим столом и что-то вспоминать, нередко размазывая по лицу слезы. Но за иными приходили их жены и уводили домой чуть ли не силой. Долго прощались, обнимались и целовались, как будто навсегда расставались. Я начинал донимать деда:

- Поздно уже, деда. Как домой поедем, света ведь нет? И бабушка ругать будет. Поедем, а?

- Да, да. Сейчас поедем. Только с Шурой попрощаюсь и Николаем…

Но прощание было долгим. Наконец мы с трудом выезжаем со двора и кое-как движемся в сторону дома. Ночью ехать деду совсем трудно, он еле управляется с рычагами коляски, то и дело едва не сваливаясь в арык. Хорошо еще, что все родичи живут поблизости. От Фокиных до нашего дома недалеко – может, метров двести, но и на этот путь уходит много времени. Наконец мы дома. Бабушка ворчит, что дед выпил лишнего и назавтра будет болеть. Дед не спешит слезать с коляски, кормит семечками Бобика и просит, чтобы бабушка поставила чай.

Путь с коляски до кровати кажется еще труднее, чем утром от кровати до коляски. Наконец дед устраивается, тщательно поправляя подушки. Потом мы еще долго пьем чай, дед рассказывает бабушке события сегодняшнего дня:

- Ты помнишь того безногого Алексея, ну который был сапожником? Так помер он. А ведь моложе меня был. Что-то у него еще в груди постоянно болело. Ранение… А еще Митьку видел, постарел очень. Я вот тоже устал что-то. Сил совсем нет.

Я любил спать на веранде, рядом с дедом, на старом большом сундуке, на крышке которого с внутренней стороны был приклеен большой портрет Сталина. Дед иной раз рассказывал мне всякие сказки, истории из старой жизни, которая была очень давно, до войны. А про войну он не любил рассказывать – слишком все было тяжело и страшно. Я не понимал, почему дед не рассказывает о том, как воевал? Другие старики тоже не всегда рассказывали о войне, чаще вспоминали довоенные годы: так и говорили – вот до войны был я…

Я тоже намаялся за день и стал быстро засыпать. Но тут услышал, как дед тихо плачет. Я никогда не видел, и даже не думал, что дед может плакать.

- Деда, что с тобой?

- Нет, ничего… Это я так, выпил лишнего. Просто обидно очень. Эти пионеры, что они в жизни понимают? Вот Николая Васильевича с Днем Победы поздравили, цветы подарили. А меня как будто и нет на свете. Ему повезло – отвоевал, живым остался. А я вот сначала по немецким лагерям, как в плен попал, а потом… Даже вспоминать страшно. Свои лагеря, шахты, обвалы. И на всю жизнь калека. Видать, судьба такая…

- Деда, а почему ты никогда ничего про войну не рассказываешь?

- Вспоминать больно очень. Вот подрастешь, тогда все расскажу. А ты книгу напишешь, чтобы все знали всю правду о войне.

Но в ту ночь дед немного рассказал о своей войне. Как попал в плен в первые же дни войны, когда всем взводом пробирались к своим, а фронт все отдалялся. Как немцы их гнали куда-то на запад. Как голод и постоянные издевательства убивали в людях все человеческое, и уже даже не хотелось жить, но все равно солдаты цеплялись за жизнь. Рассказал дед и о том, как при побеге кого-нибудь из пленных в их отряде немцы расстреливали каждого десятого. Дед был девятым – расстреляли того, что стоял рядом. Люди как-то равнодушно принимали смерть – кто-то как избавление от мук, кто-то даже не понимал, что происходит. Дед хорошо запомнил, что страшна не сама смерть, а именно ожидание смерти.

Дед вспомнил, как едва спасся от полицая,  который хотел его пристрелить якобы за попытку к бегству, за что ему полагалась бы премия. Тогда его спас немец, который услышал крик деда о помощи. Потом случилась вообще невероятная истории. Дед от голода и бессилия свалился, и не мог поняться. Немец велел оттащить его в сторонку и сам куда-то ушел. Дед подумал, что немец ушел за пистолетом, чтобы его пристрелить. Но спустя несколько минут тот немец принес котелок супа и кусок хлеба, поставил перед дедом. Этот котелок похлебки и кусок хлеба и спасли деду жизнь.

Рассказывал дед и том, как их освободил «второй фронт», и как возвращались домой. И как дома встречали тех, кто был в плену – как предателей. А потом были другие лагеря, такие же страшные. Только было еще труднее от сознания, что лагеря эти не немецкие. И как было обидно видеть, что порой положение пленных немцев на стройках было куда лучше, чем положение бывших советских пленных, отбывающих срок в советских  лагерях…

Дед мой не был героем, но он был очень сильным и выносливым. После того, как его покалечило в шахте, срок его лагерной жизни тут же завершился – калека был никому не нужен. Врачи предрекали ему не более двух-трех лет жизни, с такой травмой, мол, дольше не живут. Но дед доказал и тут, что человек может все преодолеть, если сам того желает. Дед прожил 30 лет после получения тяжелейшего увечья – у него был поврежден спиной мозг и нижнюю часть тела он просто не чувствовал вообще. Тем не менее он научился шить кепки и фуражки, по выходным выезжал на базар и продавал то, что сделал за неделю. Дед до последнего дня своей жизни сохранил ясность ума и прекрасную память – до войны он был бухгалтером и очень хорошо знал это дело, и нередко консультировал мою маму по сложным вопросам бухучета.

Умер мой дедушка в 1975 году, в День сталинской Конституции – того Основного закона этой самой тяжелой эпохи. 

Аркадий Гладилов

1998 год

Версия для печати   |   Просмотров: 1927   |   Все статьи

Мы и мир

Опрос



Главная