POLIT.KG
Информационно-аналитический портал
  часы   Среда, 21 ноября 2018
RSS

О ситуации в Кыргызстане

07.11.2018 14:26
Президент Сооронбай Жээнбеков: Глубоко прочувствуем многовековую великую историю нашей страны, свято сохраним национальное достоинство!

Президент Кыргызской Республики Сооронбай Жээнбеков  7 ноября, в связи с Днем истории и памяти предков посетил мемориальный комплекс «Ата-Бейит», где прочитал молитву в память о предках и покоящихся там соотечественниках, возложил венки к памятникам и сделал обращение к народу Кыргызстана.

"Непростые годы в составе российской империи, национально-освободительная борьба 1916 года и великий исход — Уркун принесли нашему народу большие испытания.После победы февральской, затем Октябрьской социалистической революци 1917 года в России произошел резкий поворот в судьбе кыргызского народа. В 1924 году была образована автономная область, затем создана Кыргызская Советская Социалистическая Республика"


Погода в Кыргызстане

Курс валют

Религия и государство: путь Традиции

31.07.2012 14:56 - Polit.kg

Обычные рассуждения о религиозной политике быстро «скатываются» к таким общим местам, как «универсальные ценности», «толерантность», «светскость» и т.д. Мы находимся в плену этих чарующих понятий и забываем при этом, что появились они не на пустом месте. Всё универсальное, как оказывается при пристальном рассмотрении, отражает уникальный опыт  конкретной цивилизации. Трансполяция этого опыта на весь земной шар – исторически недавнее явление – ныне справедливо характеризуется как тоталитарное. Мы уже писали о том, как навязывается имперским народам Евразии концепт «государства-нации»[1], за который с такой жадностью уцепились в конце XXвека (а то и раньше) прогнившие элиты бывших советских республик. А сегодня попробуем разобраться в том, откуда «растут ноги» у «прогрессивного» и якобы единственно возможного варианта религиозной политики государства.

 

Гримасы современности

Прежде, чем перейти к анализу, вспомним, что всю мировую историю можно с известной долей условности разделить на три периода: премодерн (традиционное общество), модерн (индустриальное общество) и постмодерн (постиндустриальное общество). Чтобы понять, чем одно отличается от другого, а другое – от третьего, обратимся к определениям, которые даёт российский исследователь А. Ваторопин[2].«Социальный  модернизм  представляет  социальный  мир (социум)  как  целостное,  рационально  устроенное  образование,  социально  дифференцированное  и  плюралистичное,  подверженное,  начиная  с  эпохи  Просвещения,  непрерывным  комплексным  и  системным  преобразованиям.  Последние  осуществляются  стадийно  и  необратимо  в  течение  длительного времени,  в  конечном  итоге  приобретают  глобальный  размах  и  выравнивают  различные общества  по  основным  характеристикам.  Главным системообразующим  принципом  модернизма является  принцип  социального  прогресса.  Идея  прогресса  позволяет  наполнить  реальным  содержанием  и  смыслом  любой  из  вышеупомянутых  принципов и процесс модернизации в целом». И, соответственно, «социальный  постмодернизм  отрицает возможность  целостного  представления  об  обществе,  не  приемлет  идею  прогрессивного развития  последнего,  не  видит  смысла  в  социальном  действии,  осуществляет  деконструкцию социальных  связей  и,  в  конечном  итоге,  провозглашает  неизбежность  постепенного  распада социума, заменяя его фрагментарной виртуальной реальностью (симулякром)».

Хронологически эпоху модерна в Западной Европе открывает Вестфальский мир 1648 г. и учреждённая по этому случаю Вестфальская система международных отношений. Смысл последней состоял во введении принципа суверенитета национального государства и отказе в суверенитете (по определению французского модерниста Жана Бодена, суверенитет — это абсолютная и постоянная власть над подданными и гражданами) любым другим структурам, включая наднациональные-имперские и религиозные-клерикальные. Исторический контекст понятен – это тридцатилетняя война общеевропейского масштаба, в которой нации воевали друг с другом, прикрываясь – а зачастую и искренне разделяя её – идеологией католицизма либо протестантизма. Европейские учёные мужи в то время решили, что будет лучше вообще взять да и избавиться от религиозного фактора: вроде как, если изъять из общественно-политического контекста Бога, то остаётся честное хищническое соперничество наций, с которым ещё можно считаться. «Критическая по отношению к религии мысль XVII-XVIII вв. была во многом определена опытом вызванной Реформацией религиозной розни, вылившейся в опустошившие Европу религиозные войны. Для достижения мира и спокойствия в обществе нужно было заново продумать место религии в обществе, разграничить сферы влияния светской и духовной власти, государства и церкви. Это было время, когда перед лицом религиозного фанатизма и нетерпимости, насилия над совестью трудно было говорить об интегрирующей функции религии. Социальная философия этого времени обосновывала автономию светского государства, политики, права, морали, свободу совести и мысли, заново определяя место религии и церкви в обществе. В Англии этим были заняты в первую очередь Т. Гоббс и Д. Юм, во Франции – Ш.Л. Монтескье, Ф.М. Вольтер, Ж.Ж. Руссо, энциклопедисты, в Германии – Г.Э. Лессинг и И. Кант, несколько позже Г.В.Ф. Гегель», - указывается в стандартном вузовском учебнике по социологии религии[3].

«Вестфальская система не запретила, а разрешила войны, в том числе и агрессивно-наступательные, начало и ведение которых она отнесла к законному праву суверенного государства; [она] не препятствовала, а по сути дела способствовала закреплению в международном праве права сильного», - замечает С. Кортунов[4]. Конституированное таким образом безбожие и стало идеологией европейского модерна. С тех пор прошло уже несколько веков, центр «модернизаторства» сместился на американский континент, но до сих пор эта идеология навязывается всему миру в качестве «универсальной». Последний пример – атаки Запада на исламский мир, где до сих пор доминирует премодерн, то есть Традиция. «Демократия превратилась в своего рода религию современности, имеющую гигантский силовой потенциал, по тоталитарности и догматичности превышающий жёсткость установок христианской или, например, исламской цивилизации. Те же мусульмане дают какой-то шанс иноверцам, «людям книги» и никому не отказывают в человеческом достоинстве. Но для демократии недемократ – уже не человек», - считает крупный российский учёный А. Дугин, подчёркивая агрессивный характер модернистского безбожия.

Тем не менее, в настоящее время человечество получило шанс на осмысление того, что оно потеряло, в свете прихода постмодерна и медленного крушения Вестфальской системы. В эпоху постмодерна оказывается, что все гуманистические идеалы – «кимвал звучащий», потому что сам по себе человек, оказывается, не оправдывает надежд, возложенных на него европейскими просветителями. Отсюда – феномен «нового средневековья» с его деградацией правовых институтов и ордами международных террористов, вооружённых по последнему слову техники.

Как вы можете понять, европейскому модерну у его истоков и в последующее время был глубоко безразличен опыт евразийского устройства религиозных коммуникаций, который – как мы можем уяснить хотя бы на примере Государства Российского – носил куда более человечный характер, нежели западноевропейский. Уникальна и история Средней Азии, где тысячелетиями мирно сосуществовали представители самых разных вероисповеданий. Это доказывает, что совсем не обязательно вычёркивать Бога из политического дискурса, чтобы жить в согласии. К тому же, что дала человечеству Вестфальская система? Две мировые войны были развязаны отнюдь не «тёмными» противниками модерна, а «просвещёнными» европейцами. И именно они изобрели самые эффективные способы уничтожения людей людьми и решили основать на этой платформе своё всесветное могущество.

«Мировая история до утверждения Вестфальской системы, т.е. международной системы национальных государств, — это история господства и противоборства различных империй. Расхожее мнение о том, что империи это абсолютное зло, является в лучшем случае добросовестным заблуждением, а в худшем — злонамеренной ложью. Все наиболее важные прорывы в мировой истории были связаны с подъемом и расцветом различных империй. И, напротив, упадок империй, как правило, влек за собой наступление смутных времен, экономическое прозябание целых государств и континентов, закат политических и правовых институтов, морально-нравственную деградацию народов. Место творца, осуществлявшего имперскую созидательную работу, в этом случае занимал демон разрушения и хаоса. […] империи — гораздо более устойчивое государственное формирование, по сравнению со всеми другими, в том числе и национальными государствами», - напоминает нам С. Кортунов, подчёркивая квазиимперский характер новых колониальных «империй» модернистской Европы[5]. По его мнению, «империи» этого типа уже не являлись классическими: «…колонии захватывались и удерживались этими странами не для того, чтобы создать «мир миров», как это было прежде, а исключительно в целях развития национальных метрополий за счет хищнической эксплуатации заокеанских территорий». Уже в XVIIIв. единственной настоящей империей в Европе осталась Россия. Расчленить её на множество национальных лоскутов – мечта всех заокеанских «демократизаторов». К сожалению, «независимые» республики Центральной Азии находятся от последних в самой прямой зависимости и своей нынешней отсталостью констатируют временный их триумф, связанный с распадом СССР. По факту, складывающаяся система мироустройства однополярна и предусматривает дальнейшее распространение западных стандартов при фактическом ограничении суверенитета государств-реципиентов. Курьёз в том, что это означает фактическое крушение Вестфальской системы, основанной на принципе невмешательства одних стран в дела других. И это уже явный признак постмодерна. Соответственно, перед нами стоит выбор: либо с упорством самоубийцы цепляться за уходящий модерн, либо, как говорится, «вспомнить всё», то есть осознать свои традиционалистские корни. Претензии современности на новизну по отношению к Традиции абсолютно несостоятельны, потому что время, как выяснили основоположники постмодерна, не однонаправленно, а вполне себе обратимо. Но надо понимать, что если пустить всё на самотёк, религия в нашем обществе приобретёт характер иррационального,  фрагментарного,  противоречивого явления, лишённого социальной основы своего существования. О том, почему нельзя этого допустить, мы поговорим прямо сейчас.

 

Куда дели Бога?

На религиозность можно посмотреть с двух точек зрения. С одной, это – личный опыт и интимные переживания. С другой, – база культурно-цивилизационной идентификации. Религия – не только догма и предписание, но и учебно-тренировочная площадка для тех, кто хочет стать ближе к Богу. Как говорит в Евангелии (Матфея 18:20 ) Иисус Христос, «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них».

О чём же идёт речь, когда мы встречаемся с утверждениями вроде «религия – это личное дело каждого»? Речь идёт о концепции антропоцентризма, который пришёл на смену теоцентризму в том же европейском модерне. Как вы понимаете, это также случилось не так давно. Как ни странно, основателем такого подхода стал весьма религиозный человек – французский философ Рене Декарт. Его подход к проблематике выразился в доказательстве того, что, с позиций премодерна и Традиции, и доказывать-то не надо: это бытие Бога. Декарт, что очень важно, обосновывал существование Бога идеей Бога в человеке. «Только из того, что я существую и имею идею совершеннейшего существа, или Бога, следует с полнейшей ясностью, что Бог также существует», - писал он[6], исходя из того, что идея Бога — это действие Бога в человеке. Картезий был философом, для которого идея Бога была самой ясной и отчётливой, но он не подозревал о своих последователях, что усомнятся в достоверности этой идеи. Вот что происходит, когда в центр бытия ставится человек, а не Бог. Некоторые исследователи считают, что разрабатывая свои доказательства, философ стремился достигнуть компромисса между «я» и абсолютной реальностью[7]. Если так, то черту под таким компромиссом подведёт через века Фридрих Ницше с его знаменитой максимой «Бог умер».

В то же время, уже у младшего современника Ницше – французского социолога Эмиля Дюркгейма – мы находим поистине интересные рассуждения, которые во многом согласованы с Традицией. Как атеист Маркс, он актуализировал в религии социальный фактор, но делал это совсем по-другому: заключая, что «коллективное сознание все же есть нечто совершенно иное, чем просто эпифеномен своей морфологической базы, точно так же как индивидуальное сознание есть нечто иное, чем просто деятельность нервной системы»[8]. Он писал о том, что первые системы представлений, созданных человеком о мире и о самом себе, имеют строго религиозное происхождение и указывал при этом, что «[религия] не ограничилась обогащением человеческого ума известным числом идей, а внесла вклад в формирование самого этого ума. Люди в значительной мере обязаны ей не только содержанием своих познаний, но также формой, в которую эти познания отлиты»[9]. Главным выводом социологии Дюркгейма стал тезис об изначальной религиозности любого социума (в первую очередь, речь идёт о различении священного и профанного[10]). Религия как основа социальности – фундамент этого учения. Опираясь на него, мы можем по достоинству оценить «рациональные преимущества» модерна, который спускает религию из центра, предопределяющего модель социума, на периферию, где та, по выражению А. Дугина, становится «таким же произвольным институтом, как какое-нибудь общество филателистов». Бог в такой религии – удобная философская абстракция, которая никому не мешает жить «как хочется», а значит – ни на что уже не влияет. Естественно, это влечёт за собой тотальное падение нравов и моральное разложение социума.

Эмиль Дюркгейм, ощутив этот упадок традиционной религии, заявил, что религия сохранится в какой-то изменённой форме, потому что даже общества современного типа (т.е. общества модерна)  испытывают необходимость в ритуалах, которые подтверждали бы их ценности и обеспечивали бы прочность их положения[11]. В XXвеке мы своими глазами наблюдали возвышение нового, казалось бы, совсем безрелигиозного, коммунистического культа. Румынский учёный мирового уровня Мирче Элиаде, анализируя одну лишь марксистскую идею коммунизма, указывал на её «эсхатологические и милленаристские построения»[12]. Но это было только начало… В Советском Союзе ещё в начале 20-х годов сформировался полноценный культ Великого Ленина. «Образ Ленина еще при жизни пролетарского вождя стал обретать признаки сверхчеловека — божества с типичными чертами цикличности: мессианская цель — страдание за народ — победа, которая создает новую общность. Был создан квазирелигиозный культ Ленина как Бога-Отца. Его преемник Сталин, подобно древнеегипетским фараонам, по должности унаследовал божественную природу Ленина, согласно формуле: «Сталин — Ленин сегодня»,  - пишет российский исследователь Л. Андреева[13]. Огромную роль в становлении нового культа сыграло возведение мавзолея на Красной площади в Москве и лозунг «Могила Ленина — колыбель свободы человечества». Такой ход сделал возможным придание сакрального статуса должности главы партии, ведь после Ленина каждый генсек воспринимался прежде всего как наместник Великого Вождя. Последним в ряду этих «великих жрецов» стал Михаил Горбачёв, своими действиями в перестройку практически и похоронивший культ. «Горбачев отказался от опоры на сложившиеся традиции и принялся их ломать. Горбачев искал основу легитимности своей власти в поддержке населения, поскольку без этого ресурса ему было трудно преодолеть сопротивление переменам в аппарате. Однако новый тип легитимности вознес на вершину власти другого лидера — Ельцина. Ельцин же порвал с коммунизмом окончательно и бесповоротно, перейдя в другую «религию» — демократическую», - считает российский исследователь Автандил Цуладзе[14]. У новой веры были свои нормативы, которые не сочетались с практикой управления наднациональным государством-империей, поэтому новые силы даже не задумались о последствиях лихо проведённого парада суверенитетов. По их лакейскому чину им не полагалось задумываться о таких глобальных вещах – достаточно было точно выполнять директивы матёрых «жрецов демократии» из-за океана.

В постсоветском обществе на смену традиционалистскому коллективизму пришёл модернистский индивидуализм. Религиозные иерархи, представители крупнейших конфессий, вместо того, чтобы сплотить общество заново, апеллируя к традиционным ценностям, устроили торжество над поверженным  трупом бога-Ленина и, довольные устранением конкурента, занялись… бизнесом. А так как капиталист это был неопытный, он, сильно удивившись, сразу же столкнулся с новыми конкурентами в виде всевозможных религиозных миссий из-за рубежа. Есть основания полагать, что последние выступления наших якобы традиционных иерархов от Духовного управления мусульман Кыргызстана и Бишкекского Епископства Русской Православной Церкви о противодействии сектам[15], следует рассматривать именно в этом контексте.

«Верховный муфтий Кыргызстана обратился к Митрополиту Викентию с просьбой обеспечить соответствующие условия для мигрантов из Кыргызстана и работать над созданием толерантности и равноправия», - насколько жалко смотрятся подобные обращения в контексте тысячелетних религиозных традиций. Таким словечкам, как «толерантность», наши религиозные деятели научились недавно – с подачи «демократического государства» и «пятой колонны» т.н. «гражданского общества». Традиционное же понимание т.н. «межконфессионального взаимодействия», в своё время довольно точно выразил русский философ и религиозный мыслитель Семён Франк: «Признавать одну религию как истинную не значит отвергать все другие как ложные; это значит только видеть в ней полноту правды и потому мерило относительной правды других религий»[16]. Всё остальное, как говорится, от лукавого. Ещё один русский философ-священник Павел Флоренский  писал в своё время о реальных целях проповедников иной религиозной «терпимости» (слова «толерантность» тогда ещё не было): «Внутренняя мотивировка  терпимости –  в  том, чтобы  объявить  все  религиозные  вопросы  условными,  безразличными, наконец,  бессмысленными  и  ещё  далее,  вредными,  вследствие  чего  уже  не может и не должно быть преданности ни к одной из постановок их»[17]. К тому всё и идёт. А может, уже пришло.

 

На защиту Традиции

Так как на клерикалов в последнее время надеяться не приходится, понятно, что импульс гипотетического воскрешения Традиции должно задать государство. Задача управленцев – вернуть в общество то, что в традиции индуизма и некоторых других восточных религий именуется Дхармой. В контексте отдельного человека (именно человека, а не безликого гражданина!) Дхарма – это то, что индивидуум должен делать в своей жизни, чтобы его существование обрело смысл. В древности – а в традиционных обществах и поныне – на первом месте стояли не права человека, а его обязанности. Мудрецы тогда рассуждали так: когда люди на первое место ставят свои права, а стало быть – личные интересы, происходит следующее: прав становится всё меньше и меньше. И чем больше абсолютизируется право, тем более бесправными мы становимся. И наоборот: когда человек думает в первую очередь об интересах других живых существ, его права автоматически обеспечивает всё мироздание. Этот парадокс действует и в рамках конкретного социума. Общество, находящееся под гипнозом прогресса (а это, вспомним, первый спутник модернизма), думает, что вот-вот – и оно выйдет на путь, который обеспечит всем счастье. Но этого не происходит. Значит, нужно менять само отношение к проблеме.

Дхарма государства – это его высшая миссия. Сложное государство со сложной, но чрезвычайно почётной миссией – это империя. Подробнее на этом моменте мы останавливались в одной из предыдущих публикаций[18]. Напомним, что речь там шла о противостоянии атлантической модели мироустройства, опирающейся на своекорыстные устремления пиратского плана, и евразийской – по-настоящему имперской и, несомненно,  учитывающей интересы всех центральноазиатских республик. В соответствии с этой последней, главная сила Евразии – в традиционных ценностях, незыблемых как земная твердь. Справедливости ради стоит признать, что советское общество оказалось довольно устойчиво в части сохранения традиционалистской парадигмы как таковой. Десятилетия формальной доминации чуждой ему атеистической идеологии марксизма, который сам по себе - такой же чисто западный продукт, как либерализм и фашизм, не сломили его пусть смутной, но всё-таки веры в свои традиционные ценности. Во многом этому способствовали такие истинно евразийские лидеры, как И. Сталин. Но и сейчас, в условиях капитализма мы видим вокруг себя не так много либералов по духу. В каждом из нас – и чем дальше от Бишкека, тем больше – живёт консерватор. Найти применение этому консерватизму – наш долг.

В заключение хотелось бы наметить фарватер религиозной политики, какой она могла бы быть:

1) приоритетом такой политики должно стать закрепление в сознании молодого поколения примата традиции над всевозможными «прогрессивными веяниями». Это в определённой степени снимет противоречие между традиционными конфессиями и «новыми религиозными течениями». В свою очередь, деятельность последних должна быть подвергнута анализу,  соответствует ли она традиционной для нас евразийской матрице или же представляет собой идеологическую инъекцию атлантизма: мы не должны уподобляться Южной Корее, на данном историческом этапе отбросившей многовековую традицию (христиан там сегодня больше, чем буддистов) ради краткосрочного интереса и возможности безболезненно вписаться в общекапиталистический контекст;

2) нельзя игнорировать религию как фактор управления. В связи с этим следует своевременно отслеживать и пресекать попытки информационных диверсий, подаваемых под видом религиозной проповеди;

3) само собой разумеется, Традиция как таковая должна значить для всех нас больше, чем опыт «передовых стран Запада», каким бы привлекательным он ни казался. Задача на ближайшее время – сделать ещё более привлекательной саму Традицию. Достигнуть этого можно через всестороннюю поддержку традиционных верований - без исключения для стыдливо отодвинутого на задний план шаманизма и тенгрианства центральноазиатских кочевников. Кроме того, надо осознать, что государство, полностью отделённое от религии, - это тоталитарная безбожная утопия;

4) в первую очередь, преодолеть модерн в своём образе мыслей должны иерархи крупнейших религиозных конфессий, которые, к слову, частенько грешат надуманным модернизмом. Нельзя уподобляться католической церкви, в 1960-х годах поддержавшей концепцию духовного и материального прогресса человечества, которая в корне противоречит христианскому учению о «последних временах»;

5) стоит объяснить себе и своим зарубежным «партнёрам», что мирное сосуществование религиозных течений на нашей территории - не какое-то нововведение, т.е. заслуга модерна, а традиция - и эту традицию нужно изучать глубже. При этом воспринимать религию чисто утилитарно тоже нельзя: это не пресловутый «опиум для народа», который приносит временное облегчение, снимая социальную боль, а система повышения онтологического статуса индивидуума и общества в целом.

Илларион ЗВЯГИНЦЕВ

 



[1]http://polit.kg/conference/2/94

[2]http://ecsocman.hse.ru/data/024/689/1231/014Vatoropin.pdf  

[3]http://www.gumer.info/bogoslov_Buks/bogoslov/SocRelig/_Intro.php

[4]http://www.wpec.ru/text/200708310905.htm

[5]http://www.wpec.ru/text/200708310905.htm

[6]http://www.m15.ru/descartes_the_idea_of_god_fr

[7]http://www.binetti.ru/studia/naryshkina_1.shtml

[8]http://ecsocman.hse.ru/data/315/633/1219/Erekesheva_15.pdf  

[9]http://www.gumer.info/bogoslov_Buks/bogoslov/SocRelig/_03.php

[10]http://www.pravenc.ru/text/180834.html#part_5

[11]http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Sociolog/gidd/14.php

[12] Элиаде М. Аспекты мифа /Пер. с фр. В. Большакова – М., 1996.

[13] Андреева Л. Религия и власть в России. - М., 2001

[14] Цуладзе А.М. Политическая мифология. - М., 2008

[15]http://www.knews.kg/ru/society/9725/

[16] Франк С.Л. С нами Бог // Франк С.Л. Духовные основы общества. М., 1992

[17] Флоренский П. А. Записка о православии, Соч. в 4 т. М., 2004

[18]http://polit.kg/conference/2/94

Версия для печати   |   Просмотров: 2874   |   Все статьи

Мы и мир

23.03.2018 19:20
Учебники по истории должны отражать неразрывную связь  Крыма с Россией

Член Совета Федерации от Республики Крым Сергей Цеков принял участие в заседании «круглого стола» Российского исторического общества, посвящённого четвёртой годовщине воссоединения Крыма с  Россией и  презентации двухтомника «История Крыма», созданного Институтом российской истории РАН.           

Открыл мероприятие председатель Российского исторического общества Сергей Нарышкин. В работе «круглого стола» приняли участие директор Института российской истории РАН Юрий Петров, председатель Комитета Государственной Думы по международным делам Леонид Слуцкий, председатель Законодательного Собрания города Севастополя, председатель Совета отделения Российского исторического общества в Севастополе Екатерина Алтабаева, директор Центрального музея Тавриды,

Опрос



Главная